Muscovy and the Grand Duchy of Lithuania: institutional competition as a prologue to the global clash of civilizations
Table of contents
Share
Metrics
Muscovy and the Grand Duchy of Lithuania: institutional competition as a prologue to the global clash of civilizations
Annotation
PII
S086904990004456-3-1
DOI
10.31857/S086904990004456-3
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Andrey Zaostrovtsev 
Occupation: researcher of the Center for Modernization Studies, European University (St.-Petersburg)
Affiliation: candidate of sciences (Economics), professor, National Research University “Higher School of Economics” and researcher of the Center for Modernization Studies, European University (St.-Petersburg)
Address: Russian Federation, Moscow
Edition
Pages
115-129
Abstract

The article examines the institutional competition between the states, which represented the two alternative types of civilization. One of the most characteristically historic examples of such competition is the longstanding confrontation between Muscovy and the Grand Duchy of Lithuania. The work identifies and contrasts the most important components of institutional systems of these societies. The institutional conflict in history finds its continuation in the future

Keywords
institutional competition, Muscovy, Grand Duchy of Lithuania, civilizations
Date of publication
27.03.2019
Number of characters
45175
Number of purchasers
19
Views
219
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

Full text is available to subscribers only
Subscribe right now
Only article
100 RUB / 1.0 SU
Whole issue
800 RUB / 16.0 SU
All issues for 2019
4224 RUB / 30.0 SU
1 Московия и Великое княжество Литовское: институциональная конкуренция как пролог глобального столкновения цивилизаций
2 Большая часть XX в. вошла в историю человечества как глобальное противостояние двух социальных систем. После Второй мировой войны оно приняло форму холодной войны между СССР и США. По окончании паузы 1990-х гг. прошлого века цивилизационная несовместимость вновь громко заявляет о себе уже в XXI в. Конкуренция институтов разворачивается с новой силой, и на ведущие позиции в институциональном противостоянии Западу выходит Китай. В то же время трансформировавшаяся, но сохранившая свои институциональные корни, Россия тоже принимает в нем самое активное участие. В этой связи большое значение для понимания сути ряда современных событий имеет рассмотрение прямого столкновения цивилизаций Востока и Запада в прошлом – многолетней борьбы Московии и Великого княжества Литовского.
3 Институциональная конкуренция как война социальных порядков
4 Отношения Московии с ВКЛ являли собой наглядное воплощение институциональной конкуренции. Она относилась, согласно классификации этого многогранного явления П. Бернхольцем, к конкуренции между правителями или государствами. Внутри этой разновидности выделяется конкуренция в военной области и внешней политике, с одной стороны, и конкуренция посредством благоприятной институциональной среды с другой. В отдельную категорию целесообразно выделить и идеологическую конкуренцию.
5 По Бернхольцу, конкуренция в военной области и внешней политике это борьба за расширение власти, территории, сферы влияния или просто самозащита. Далее он увязывает ее с конкуренцией посредством благоприятных институтов. Логика его такова: в длительном периоде соревнование во внешней политике и военной сфере выигрывает тот, кто оказывается успешнее в развитии экономики. Последнее же требует хороших институтов (гарантированных прав собственности, верховенства права и т.п.). Именно здесь стоит искать корни реформ, например, Мэйдзи в Японии, преобразований Дэн Сяопина в Китае, да и перестройки М. Горбачева в СССР [Bernholz 2008]. В то же время конкуренция между государствами – не обязательно соревнование за лучшие институты. “Они могут конкурировать посредством протекционистской политики и экспортных субсидий, применения военной силы, организации террористических актов, ограничения мобильности граждан, конфискации собственности и набора подобных мерˮ [Kerber, Vanberg 2005, p. 52].
6 Для того чтобы разобраться в институциональной конкуренции на межгосударственном уровне, необходимо прежде всего уточнить, о каких государствах идет речь. Точнее, к какой базовой институциональной системе они принадлежат. В мире их всего две. Одна из них основана на частной собственности и субъектной индивидуальности, другая на властной собственности и объектной индивидуальности. Фундамент первой суверенитет личности, второй – суверенитет власти.
7 Нетрудно догадаться, что речь идет о том, что прежде всего привычно и условно именуют Западом и Востоком. В последние годы наиболее широко обсуждаются концепции ограниченного и открытого доступа [Норт, Уоллис, Вайнгаст 2011]; или об обществах с доминированием инклюзивных либо экстрактивных институтов [Аджемоглу, Робинсон 2015]. Отечественные авторы в своих построениях тоже отталкиваются от дихотомического деления. У В. Четверина1 фигурируют правовая и потестарная цивилизации, у С. Кирдиной – Y и X матрицы, у О. Бессоновой рынок и раздаток [Четвернин 2014; Кирдина 2014; Бессонова 2015]. Очевидно, что по большому счету у всех этих авторов речь идет об одном и том же, если, конечно, не касаться деталей.
1. Автор предпочитает не пользоваться термином “потестарный”, заменяя его на “силовой”. Таким образом в авторской интерпретации мир делится в первом приближении на две альтернативные институциональные системы – правовую и силовую.
8 Конфликт цивилизаций или институциональных систем вытекает из присущих им несовместимых способов легитимации власти: делегирование властных полномочий снизу, от суверенных личностей или же сверху, когда права суверена целиком концентрируются в руках правителя (ей) по воле некоего трансцендентного начала, внешней и высшей потусторонней силы (бога, мандата неба, “законовˮ истории и т.п.). Органически несовместимы также отделенная от собственности власть при правовом порядке и власть как верховная собственность на все, что находится в пределах ее административных правомочий (так называемая власть-собственность) в условиях силового порядка.
9 Для силовых цивилизаций (общественных порядков) сам факт существования альтернативной легитимации власти представляет собой экзистенциальный вызов. И поскольку для них, как правило, принципиально недостижим уровень благосостояния правовых обществ, то это таит потенциальную угрозу поворота общественного сознания к признанию справедливости демократического порядка. В частности, политолог Д. Данн при сопоставлении США и Китая обращает внимание на то, что ослабление легитимности китайских властей в случае снижения темпов экономического роста может привести к росту популярности легитимации через демократический процесс [Данн 2016, с. 94].
10 Силовые институциональные порядки стремятся переделать мир по собственному образцу: они, как правило, оказываются инициаторами того, что можно назвать институциональной агрессией против правовых порядков. Ее арсенал не ограничивается pаменой их на альтернативные в случае захвата территории, но в нем присутствует и постоянное давление на правовые общества различными способами в целях ослабления их институциональных основ, социальной и политической дестабилизации, дискредитации присущей им модели легитимации власти. Эту подрывную деятельность можно описать термином “институциональные диверсииˮ. Естественно, что сопровождается она идеологической конкуренцией. То, что называлось “борьбой двух системˮ в XX в., неплохо иллюстрирует сказанное.
11 Это совсем не означает, что у противоположной системы отсутствует стремление обезопасить себя, вытеснив силовые порядки и заменив их правовыми. Однако отмечу асимметричность ситуации: первым просто невозможно так или иначе не нападать на вторые, если только они хотят сохранить себя, тогда как вторые могли бы равнодушно к ним относиться (в силу имманентных социально-экономических преимуществ над ними), если бы не агрессивность первых. Естественно, что такая асимметрия не была столь очевидна в давние времена, как в наше время, но, тем не менее, нельзя сказать, что она вовсе отсутствовала.
12 «Объективная цель институциональной конкуренции – это расширение сферы действия отдельных видов или отдельных наборов “правил игры”». При этом побеждает в этой институциональной конкуренции систем не обязательно та, чьи институты обеспечивают более высокий уровень жизни. Важнее готовность системы отстаивать собственные институты и подавлять институты конкурентов. В качестве примера приводят исход противостояния между Новгородом и княжеством Московским [Нуреев, Латов 2009, с. 16, 17]. Это противостояние стало прологом куда более грандиозной и исторически значительно более длительной конфронтации двух несовместимых цивилизационных матриц2 на востоке Европы – Московии и Великого княжества Литовского (ВКЛ).
2. “Матрица выступает как устойчивая, исторически сложившаяся, взаимосвязано функционирующая совокупность базовых институтов конкретно-исторических обществ, специфических в каждой из цивилизацийˮ [Шкаратан 2015, с. 19]. В этой связи часто употребляемые разными авторами сочетания со словом матрица (например, “Русская матрицаˮ, “матрица Московииˮ) означают, таким образом, не что иное, как институциональное ядро общественной системы.
13 Великое княжество Литовское: цивилизационный скачок в Европу
14 Белорусский историк Г. Левицкий так пишет о столкновении этих цивилизаций: “Два русских государства, Великое княжество Литовское и Московское княжение, избрали свои пути развития – неповторимые, непохожие. Лишь одна заветная цель объединяла их, одно желание не покидало их на протяжении столетий – желание завоевать, поглотить друг друга. Трагическое противостояние и жестокая борьба двух частей народа, разделенного волей обстоятельств, продолжались ровно столько, сколько параллельно существовали Великое княжество Литовское и Московское государствоˮ [Левицкий 2015, с. 7].
15 В этой констатации у российского читателя может вызвать некоторое удивление утверждение о двух русских государствах и об одном народе, разделенном волей обстоятельств. Надо признать, что в пафосных словах белорусского историка имеется преувеличение, но не столь значительное, как может показаться на первый взгляд. ВКЛ, говоря современным языком, представляло собой мультиэтничное государство, в котором славяне численно преобладали над балтскими народами, причем еще задолго до объединения с Польшей в единое государство Речь Посполитая в 1569 г. в результате Люблинской унии3.
3. Американский историк латышского происхождения А. Плаканс дает следующую оценку (на середину XV в.): в границах ВКЛ проживало около 500 тыс. литовцев, тогда как во всем княжестве насчитывалось около 1,3 млн жителей [Плаканс 2016, с. 92]. По всей видимости, он имеет в виду под литовцами неславянское население ВКЛ. В те же времена литовцами (литвинами) обитатели Московии (московиты) называли всех жителей ВКЛ независимо от их этнических корней.
16 После столкновения славянских княжеств с Золотой Ордой произошло первое расхождение цивилизаций. На северо-востоке вокруг Владимира и потом Москвы формировалась группа во многом интегрированных с Ордой княжеских владений, принявших не только ее верховенство и плативших ей дань, но и импортировавших ее политическую культуру. В то же время бóльшая часть княжеств территории Киевской Руси оказалась в конечном счете в альтернативной цивилизационной модели, войдя в независимое от Орды ВКЛ4. В середине XV в. подконтрольная ВКЛ территория достигла максимального размера.
4. “После монгольского нашествия Юго-Западная Русь сделала первый шаг в сторону европейской цивилизации, а Русь Северо-Восточная – в сторону от нееˮ [Ахиезер, Клямкин, Яковенко 2005, с. 192].
17 Однако славянское начало в ВКЛ играло огромную роль не столько по причине доминирования славянского населения или большей площади занимаемых им территорий, сколько по причине того, что официальный язык ВКЛ (язык, на котором издавались законы страны и велось делопроизводство великокняжеской канцелярии) относился к группе славянских языков5. На нем написаны все три Статута (свода законов) ВКЛ (1529, 1566 и 1588 гг.), на нем же просветитель и первопечатник Франциск Скорина (1486–1551) создавал свои произведения и издавал книги (включая перевод Библии). Так что на этом основании можно называть ВКЛ и “другой Русьюˮ, хотя Московию в те времена Русью не называли (на западноевропейских картах она обозначена именно как Московия)6.
5. “Основным языком Литовской метрики (документов великокняжеской канцелярии. – А.З.), да и в целом письменным языком ВКЛ был русинский язык, т.е. язык православного населения ВКЛ, предков современных белорусов и украинцевˮ [Эйдинтас, Бублаускас, Кулакаускас, Тамомаyтис 2013, с. 63].

6. Впервые государем всея Руси стал иногда именовать себя Иван III (1462–1505). Этот титул в то время был далек от действительности: даже Псков и Рязанское княжество будут присоединены к Великому княжеству Московскому только при его сыне. А большинство земель бывшей Киевской Руси еще долго будут находиться в составе ВКЛ (потом – Речи Посполитой). Но, как верно замечено в [Левицкий 2015, с. 67], этот титул с тех пор стал “политической программой Рюриковичейˮ. Можно добавить, что не только Рюриковичей.
18 Чем же выделялось ВКЛ? Своей уникальностью: это была страна, отчасти опередившая время. И уж, конечно, она представляла собой страну-антипода по отношению к Московии. Во-первых, это – феодальная страна. Феодализм основан на сложной системе договорных отношений между сюзереном и вассалами. Описывая такие договоры в ВКЛ (их там называли “докончаниямиˮ), историк М. Кром делает следующее заключение: “Служилый князь выступает здесь как вассал великого князя, но вассал, сохраняющий большую долю самостоятельности, ограниченной только в сфере внешней политики, в своей же вотчине он – полный хозяин. Обязательства носят взаимный характер (курсив мой. – А.З.), и в случае несоблюдения сюзереном князь, добровольно заключивший договор, может его расторгнутьˮ [Кром 2010, с. 49].
19 Такие отношения (пусть они и нередко нарушались) закладывали основы правового сознания элиты, прививали ее членам восприятие себя суверенными личностями. Огромное значение имел и тот факт, что с верховным правителем подданный может о чем-то договариваться, причем в итоге договоренностей и вышестоящий субъект соглашения несет определенные обязательства. Ведь известно, что преобразования в направлении правового общества начинаются с взаимного признания элементарных правовых гарантий внутри элит.
20 Эпоха европейского феодализма (а другого феодализма, кроме европейского, и не было) не сводилась к вассалитету или к тем или иным формам силовой эксплуатации крестьян. Особое место в этих отношениях занимали города, бывшие центрами торговли, ремесел и просвещения. Они находились в коконе своей особой политико-экономической среды, регулируемой Магдебургским правом. “Магдебургии довольно равномерно распределилось по всему Великому Княжеству Литовскому, ими были охвачены как литвины, так и русиныˮ. В рамках этого законодательства формировались гражданские права и развивалось самоуправление. “При предоставлении магдебургии мещане получали личные свободы и имущественные права, городские общины выделялись из-под юрисдикции администраторов и их судов. Мещане сами избирали администрацию и судыˮ [Мартинович 2014, с. 483]. Кроме того, “введение Магдебургского права преследовало цель исключения городов из системы традиционных русских властеотношенийˮ [Чибинев, Голованов, Макаров 2008, с. 37]. И традиция этого права была настолько сильна, что окончательно расправиться с его остатками на польско-литовской территории решился только Николай I в 30-е гг. XIX в. после подавления восстания поляков 1830-1831гг.
21 Вольные города – одна из ключевых особенностей западной цивилизации того периода. И пусть их население по отношению к крестьянской массе было очень невелико, но его роль в закладке первооснов буржуазного общества невозможно переоценить. Именно из городов рынок постепенно проникает в деревню. И именно города становятся агентами модернизации во всех смыслах, включая политический. До сих пор граница Московии вырисовывается довольно четко: Московия кончается там, где экскурсоводы начинают говорить, что в таком-то городе на таком-то месте была когда-то ратуша. Впрочем, некоторые из построек тех времен сохранились или восстановлены.
22 ВКЛ, а потом и Речь Посполитая – аристократические республики. Во-первых, следует указать на так называемую Раду панов достаточно полномочный орган при великом князе, который был, с одной стороны, чем-то вроде верхней палаты законодательной власти, а с другой брал на себя и функции исполнительной власти. Из ее участников формировалось правительство (канцлер, подканцлер и др.). Сеймы представляли собой фактически расширенные заседания Рады, созывавшиеся достаточно регулярно и имеющие четкие нормы представительства (как правило, два шляхтича от повета). Именно на них избирался великий князь и решались ключевые государственные вопросы.
23 Ошибочно считать, что после образования Речи Посполитой в 1569 г. история ВКЛ закончилась. Это не так. “Литва смогла сохранить не только отдельный титул и территорию ВКЛ, но и самостоятельную исполнительную власть – канцлера, казначея, гетмана и др. (общие органы исполнительной власти стали появляться лишь во второй половине XVIII в.), отдельную казну, армию, суды и судебную систему… Таким образом, Речь Посполитая oбоих народов представляла собой не унитарное государство, а федерацию, в которой общими были только верховные органы власти – король и Сеймˮ [Эйдинтас, Бублаускас., Кулакаускас, Тамомаyтис 2013, с. 76].
24 Стоит специально подчеркнуть, что сословная демократия шляхтичей не очень-то отличалась в плане охвата политическим представительством населения от Великобритании до 1884 г. До реформы 1832 г. в “колыбели демократииˮ правом голоса располагали 1,8% взрослого населения. Затем эта цифра выросла до 2,7%. В результате изменений 1867 г. она составила 6,4% и только после 1884 г. – 12,1% [Закария 2004]. Что же касается ВКЛ, то там число шляхтичей (наделенного правом голоса сословия) составляло 7% населения [Эйдинтас, Бублаускас, Кулакаускас, Тамомаyтис 2013, с. 78]. Согласно другим источникам 8%, причем к белорусской шляхте можно отнести 1012% населения, а в некоторых местах даже 15% [Кудий 2012, c. 394]. И если судить по охвату населения политическими правами, то где у нас на самом деле “колыбель демократииˮ?
25 Если все же выделить то главное, что обеспечивало ВКЛ ее авангардную роль в Европе в плане продвижения к правовому государству, то обратить внимание надо даже не на представительное правление, а в первую очередь, на обеспечение гражданских прав его вольных жителей. Как дворян, так и мещан. Они провозглашались вышеупомянутыми Статутами. “Закрепленные в Статутах многие прогрессивные положения и принципы дают основания утверждать, что в ВКЛ уже в XVI в. последовательно проводилась в жизнь идея формирования правового государстваˮ [Кудий 2012, с. 391].
26 Историки особо отмечают роль замечательного документа – Статута ВКЛ 1588 г., подготовленного канцлером А. Воловичем и подканцлером Л. Сапегой. “В этом документе ярко отразились общеевропейские гуманистические веяния: главенствующий авторитет закона в общественной жизни, приоритет светской власти над духовной, тенденции к усилению правовых гарантий личности и имущества членов общества вне зависимости от их сословного положения, уравнение в правах перед законом членов общества разного вероисповедания, ответственность государственных чиновников перед законом, усовершенствование судопроизводства на основе принципов справедливостиˮ. И автор заключает: “Все артикулы Статута проникнуты идеей правового государства, идеей свободы личности в рамках разумного законаˮ [Левицкий 2015, с. 233]7.
7. Подобно Магдебургскому праву, Статут отчасти действовал даже на покоренных Российской империей территориях бывшего ВКЛ. Полностью с ним покончил Николай I в 1840 г.
27 Далее замечу, что ВКЛ характеризует и небывалая для тех времен толерантность. Это веротерпимая и мультиэтничная страна. В 1596 г. в столице ВКЛ действовали 15 православных церквей, 14 католических костелов, одна лютеранская и две кальвинистские церкви, несколько еврейских синагог и две мечети [Кудий 2012, с. 406]. Проживающие в ВКЛ татары могли свободно исповедовать ислам и сохранять свою самобытную культуру. Привилей (правовой акт) Витовта даровал еврейским общинам конфессиональный иммунитет, внутреннее административное и правовое самоуправление, личную свободу и гарантии управления имуществом [Мартинович 2014] 8.
8. У евреев не было политических прав, но этническая принадлежность не мешала им занимать высокие должности. Так, принявший православие А. Езофович в годы правления Ж. Старого (1506–1544) стал скарбником (государственным казначеем) [Мартинович 2014, с. 476].
28 В XVI в. начала активно продвигаться Реформация. К 1555 г. этническая Литва стала протестантским краем. В середине XVI в. суммарное число протестантских соборов составило 177, из них 44 – в Виленском крае [Кудий 2012, с. 406]. Поражает воображение тот факт, что страна не распалась на постоянно воюющие друг с другом конфессии.
29 Особо подчеркну, что еще Сигизмунд Кейстутович привилеем 1432 г. уравнял в правах православных и католиков, подтверждалось это и последующими правовыми актами [Чибинев, Голованов, Макаров 2008]. Давление на православную церковь после Флорентийской (1439) и особенно Брестской унии (1596) имело место, но не сопровождалось правовыми ограничениями для исповедовавших православие. Права шляхтича никак не оговаривались его вероисповеданием. Что касается этничности, то здесь о какой-то дискриминации вообще невозможно говорить (пишущие об этом, видимо, представляют ВКЛ чем-то вроде сталинского СССР с соответствующей графой в паспорте). Великие князья Литовские были неславянского происхождения, чего нельзя сказать о крупнейших магнатах (их сегодня некоторые авторы не совсем оправданно именуют их белорусскими, но сама их этническая принадлежность к славянам никем не оспаривается).
30 Этот факт, так же, как и все вышесказанное о ВКЛ, позволяют оценить “объективностьˮ известного российского историка Л. Гумилева в этом вопросе: “Те русские княжества, которые отказались от союза с татарами, были захвачены частично Литвой, частично Польшей, и судьба их была очень печальной. В рамках западноевропейского суперэтноса русичей ждала участь людей второго сортаˮ [Гумилев 1992, с. 122]. Это гетман (главнокомандующий армией ВКЛ) Константин Острожский (православный) победитель московитов в битве при Орше (1514) был человеком “второго сортаˮ? Или тот же главный создатель Статута 1588 г. подканцлер (заместитель премьер-министра, если угодно) Лев Сапега?9.
9. В этом случае, выйдя за рамки научной этики, хочется напомнить о “первосортнойˮ судьбе самого автора этой инсинуации (и его родителей) в рамках другого “суперэтносаˮ.
31 И наконец, несколько слов о просвещении. Говоря о нем, нельзя не назвать университет в Вильно, открытый в 1579 г. и ставший очень авторитетным в Восточной Европе. А также не вспомнить снова о Франциске Скорине, чья многогранная творческая деятельность оставила о нем память как о достойнейшем представителе эпохи Возрождения. Уроженец Полоцка сделал больше для развития славянской культуры и распространения славянской письменности, чем вся Московия за весь период своего существования10. Во многом ВКЛ впитала в себя идеи и ценности европейского Ренессанса, а также освоила его искусство и архитектуру.
10. Он перевел Библию на славянский язык ВКЛ и напечатал на пять лет раньше ее перевода на немецкий Мартина Лютера. В Москве же эту Библию публично сжигали как еретическую [Кудий 2012, с. 408–409].
32 Оценивая состояние институтов ВКЛ в целом, можно утверждать, что на протяжении XVI в., если следовать классификации, данной в [Норт, Уоллис, Вайнгаст 2011], оно подошло к стадии зрелого естественного государства11. Как отмечают те же авторы, Англия в конце XVI в., а также в течение XVII в. совершила переход от базисной формы естественного государства к зрелой. Таким образом, ВКЛ почти не отставало от Англии, а возможно, даже в чем-то опережало ее в институционально-стадиальном развитии. Как бы то ни было, “в XVI в. общество ВКЛ выходит на европейский уровень и вливается в западную цивилизациюˮ [Эйдинтас, Бублаускас, Кулакаускас, Тамомаyтис 2013, c. 58].
11. “Зрелое естественное государство характеризуется устойчивыми внутренними институциональными структурами и способностью поддерживать организации элит вне непосредственных рамок государстваˮ [Норт, Уоллис, Вайнгаст 2011, с. 107].
33 В то же время главным институциональным препятствием для ВКЛ, а затем и Речи Посполитой на пути европейского прогресса было, конечно, крепостное право в очень жесткой форме. Оно не позволяло распространять правовые принципы вниз, на все общество, а следовательно, и создать широкую базу для развития рыночной экономики в виде свободного рынка труда.
34 Московия как продолжение восточной деспотии
35 Московия и ее институты воплощают альтернативную цивилизацию. Истоки социальных порядков Московии нередко ищут в Золотой Орде. Так, А. Ахиезер, И. Клямкин и И. Яковенко описывают становление московской власти как “эволюцию под монгольским облучениемˮ [Ахиезер, Клямкин, Яковенко 2005, с. 116–123]. В. Кантор пишет о чудовищных последствиях степного владычества, которые трудно до конца выявить и оценить. Согласно ему, именно под влиянием Степи сущностным экзистенциальным врагом Руси стал Запад. А “монгольское государственное правоˮ (все принадлежит хану) привело к тому, что “не только о праве на собственность, но и о праве на собственную жизнь в таких условиях не могло быть и речиˮ [Кантор 2007, с. 40–41]. При этом некоторыми историками термин “игоˮ в качестве характеристики отношений зависимости русских княжеств от Орды ставится под сомнение12.
12. «“Иго” продолжает воспроизводиться в наших учебниках, чтобы закамуфлировать тот факт, что зависимость Северо-Восточной Руси от Золотой Орды есть результат сознательного выбора и целенаправленной политики князей» [Карацуба, Курукин, Соколов 2006, с. 42].
36 Что же касается самой Орды, то главное, на что необходимо обратить внимание, это заимствование ордынцами при построении собственного государства ориенталистской (в первую очередь, китайской) политической культуры того времени. «Административный аппарат империи Чингисхана комплектовался из китайцев и персов, поэтому Золотая Орда стала транслятором институтов “восточного деспотизма” стран Ближнего и Дальнего Востока…»13. Впрочем, Р. Нуреев и В. Латов обращают внимание и на большую роль заимствования Московией и других политических культур Востока византийской и османской [Нуреев, Латов 2016, с. 52, 54]. И тем не менее именно “монголы навязали Руси иной, чем прежде, способ существования и уже тем самым задали иной вектор ее дальнейшего развитияˮ [Ахиезер, Клямкин, Яковенко 2005, с. 105]14.
13. «Завоевание Китая не прошло для монголов бесследно. В государственном строе, даже в менталитете Орды отразился дух древнейшей культуры Востока. Пролившись на русскую землю, татарская кровь высадила восточный “государственнический вирус” на славянскую почву, где он и создал новую субкультуру» [Пастухов 2006, с. 8].

14. В одном из исследований подчеркивается восприятие “многих джучидских (улуса Джучи. А.З.) политических, правовых, дипломатических институтов, отдельные элементы которых сохранялись в политике Российского государства на долгие векаˮ [Почекаев 2017, с. 8].
37 Противники этой точки зрения приводят в качестве аргумента отсутствие фактов прямого заимствования реальных органов государственного управления у Орды. Однако признается адаптация к местным условиям монгольской системы налогообложения, которая, правда, к концу XV в. полностью изменилась и перешла от поголовного к поземельному принципу. Безусловным было лишь влияние монголов на военное дело и почтовую связь [Кром 2018, с. 95101]. Такая позиция естественна многим историкам, поскольку они часто и неоправданно отождествляют институты с организациями и уж совсем не видят институтов неформальных, к которым относится политическая культура.
38 Начнем с того, что власть в северо-восточных славянских княжествах основывалась, говоря современным языком, на франчайзинге, полученных от Орды лицензиях (ярлыках) на управление на местах. И управление это, естественно, выстраивалось все более и более на ордынский манер, так как снижало его издержки (сказывалась китайская школа государственного менеджмента и сбора налогов, которая в те времена была, пожалуй, самой эффективной в мире)15. Главное же заключается совсем не в технике сбора налогов. Взимать обильную дань с населения вверенной территории в пользу центра внешнего управления было легче и проще единоличному и ничем не ограниченному правителю с выстроенной под него вертикалью властью, чем в условиях распределенных между князьями и боярами полномочий16. Это, как верно замечено в [Пайпс 1993, с. 81], привело к исчезновению веча института, который ранее еще как-то мог обуздывать держателей политической власти. И такая жестко авторитарная модель и впоследствии органически вбирала в себя из интернационального опыта все, что ей не противоречило. Тот же византийский цезарепапизм, который (в отличие от папской Западной Европы) обожествлял государство в лице верховного правителя и делал церковь полностью несамостоятельным его атрибутом.
15. Например, в 1257 г. с помощью китайских специалистов монголы провели всеобщую перепись населения в подвластной им Руси [Пайпс 1993, с. 80].

16. Недаром боярский Великий Новгород с его самоуправленческими началами испытывал наибольшие трудности в выстраивании отношений с Ордой и не единожды бунтовал против дани.
39 В то же время для институционально-исторического анализа не так важно, сколько ориенталистских моделей импортировала Московия. Для него принципиально одно: Московия – матрица, антагонистическая институциональная по отношению к ВКЛ. Первая принадлежит Восточной цивилизации, вторая Западной17. Это особенно хорошо видно, если несколько подробнее остановиться на фундаментальных институтах Московии и рассматривать их в сопоставлении с представленными выше институциональными характеристиками ВКЛ.
17. О принципиальных отличиях Западной цивилизации от прочих см., например, [Васильев 2000; Четвернин 2014; Фергюсон 2014]. Ряд названных Н. Фергюсоном важнейших качеств Западной цивилизации был в той или мере присущ ВКЛ (прежде всего, конкуренция как децентрализация экономической и политической жизни, имущественные права) и, как убедимся, практически полностью отсутствовали в Московии.
40 Во-первых, если воспользоваться известным определением К. Маркса, обратившему внимание на не похожий ни на какие европейские социальные порядки азиатский способ производства, то стоит указать на заимствованный им у Г. Гегеля тезис о “поголовном рабствеˮ [Маркс 1968, с. 485] на Востоке. Принципиальное отличие московского абсолютизма от европейского в том, что первый строился на принципе “беззаветного служенияˮ18. Беззаветного – значит бездоговорного. Боярин принадлежал царю, который распоряжался им, в сущности, как вещью. Он не мог быть стороной договора, так как был начисто лишен собственной субъектности. Здесь, в отличие от ВКЛ, не было места для сделки (контракта), ибо второй стороны просто не существовало. Поэтому выражение “русский феодализмˮ оксюморон.
18. Не случайно шведский экономист С. Хедлунд характеризует Московию как “служилое государствоˮ [Хедлунд 2015, с. 183].
41 Боярин наделялся землей царской волей на условиях обязательного служения. Не стоит лишний раз упоминать о том, что эта воля в любой момент могла измениться. Можно было переместить боярина с одного места на другое, а то и вовсе лишить земли, боярин же не мог отказаться от службы ни при каких обстоятельствах (уход от царя всегда рассматривался как тягчайшее преступление)19. Потому его отношение к земле совсем не то, что отношение к ней собственника или даже просто арендатора. Да и сама жизнь даже самого высокопоставленного подданного безраздельно находилась в руках царя. “Жаловать своих холопей мы вольны и казнить их также вольныˮ, как отвечал Иван IV Грозный А. Курбскому. Выходцам из древних родов оставалось только предаваться воспоминаниям о былой и ныне полностью утраченной самостоятельности. Борьба с царской властью даже за минимальные личные права закончилась при Иване IV полным поражением боярства20. “Формирование зависимого от трона дворянского военно-служилого сословия оказало глубокое влияние на развитие Российского государства в целом. Русь все больше отдалялась от Западаˮ [Скрынников 1997, с. 232–233].
19. В Статуте же ВКЛ 1529 г. (ст. 8) говорилось: “Также соизволяем, чтобы указанные выше княжата и паны хоруговные, шляхтичи и бояре могли совершенно свободно выезжать из тех наших земель Великого княжества и иных для приискания себе лучшей доли и обучения рыцарскому делу во всякие земли, кроме земель неприятелей нашихˮ (цит. по [Чибинев, Голованов, Макаров 2008, с. 278]).

20. Вот как посетивший Московию вскоре после смерти Ивана Грозного англичанин Дж. Флетчер описывал положение когда-то владетельных княжеских родов: “Овладев всем их наследственным имением и землями, лишив их почти всех прав и проч. И оставив им одно название, он (Иван Грозный. – А.З.) дал им другие земли на праве поместном (как оно здесь называется), владение коими зависит от произвола Царя…ˮ (цит. по [Пайпс 2001, с. 231]).
42 В Московии утвердилась “идея божественного происхождения верховной власти без укоренившейся в культуре идеи законностиˮ. В результате сложилась политическая модель “отца-самодержцаˮ, в отличие от Запада, где абсолютные монархи были, скорее, “отцами-арбитрамиˮ. “Европейские короли не были монопольными собственниками, а потому не были и отцами-самодержцами…ˮ [Ахиезер, Клямкин, Яковенко 2005, с. 177]. Эта природа “Русской властиˮ, подчеркивающая одно из коренных отличий московитской модели от европейской, еще не раз напомнит о себе в будущей истории нашей страны.
43 Во-вторых, нельзя обойти и проблему роли городов в разных институциональных системах. Слово – одно, но стоящее за ним содержание на Западе и Востоке очень различается. В западноевропейском смысле города в Московии отсутствовали. Как пишет Р. Пайпс, западноевропейский город способствовал образованию трех институтов: частной собственности, самоуправления и независимого судопроизводства, общему гражданству (обладанию всеми жителями равными гражданскими правами). В то время как в Московии “все подвластные великому князю земли были его вотчиной, исключения не допускалисьˮ. Поэтому воздух городов Московии не делал человека свободным. “…Города срединной России превращались в военно-административные аванпосты, не отличавшиеся ни особым хозяйственным устройством, ни особыми правами. Они были не оазисами свободы в несвободном обществе, а сколками, микрокосмами самого этого несвободного обществаˮ. Город в Московии отличался от европейского города примерно так, как военный лагерь отличается от торгового дома [Пайпс 2001, с. 236–237].
44 Закономерен и многолетний конфликт Московии с Новгородом. Эта борьба была таким же столкновением цивилизаций, как и борьба против ВКЛ: схваткой неоордынского порядка с разновидностью европейского мироустройства того времени, можно сказать, ее бравурной увертюрой. Даже если не принимать во внимание постоянные трения с Новгородом наиболее проордынски настроенного в XIII в. князя Александра Ярославовича (Невского), то невозможно пройти мимо грандиозного похода на Новгород Дмитрия Донского (1387 г.). Новгородцы откупились от него уплатой дани (“черным боромˮ).
45 О европейской ориентации Новгорода, кроме всех прочих широко известных фактов организации его внутренней жизни, говорит активное участие города в Ганзейском союзе (чем-то он напоминал далекое будущее – договоры о свободной торговле, на базе которых в XX в. в послевоенной Европе сложился Общий рынок, а потом и Евросоюз). Однако еще более о близости Новгорода к европейской модели свидетельствует история, предшествовавшая покорению города Иваном III.
46 Для начала замечу, что в XV в. Новгород приглашал князей главным образом из ВКЛ (родственников великих князей Литовских). По всей видимости, не без оснований опасаясь, что князья из земель Московских будут покушаться на его вольности. Литовцы же подходили больше, так как ограничения на властные полномочия были им хорошо знакомы на родине. Накануне рокового столкновения с Иваном III непрекращающееся давление Московии вынудило новгородцев сделать решающий шаг по вхождению в состав Польского королевства и ВКЛ. Был уже подписан соответствующий договор, отражавший настроения многих жителей города21. В случае его реализации на практике Новгород был бы надежнее защищен от Московии. Для предотвращения этого шага и потребовалось срочное военное вмешательство, которое, как известно, состоялось и было успешным22. Вслед за этим последовала программа “промосковскихˮ институциональных преобразований, очень четко и лаконично изложенная в ответе побежденным новгородцам23.
21. Из обращения М. Борецкой (“Посадницыˮ) к новгородцам: “Не хотим за великого князя Московского, ни зватися отчиною его. Вольные есмы люди, Великы Новъгород. А московский князь велики многи обиды и неправду над нами чинит. Но хотим за короля Польского и великого князя Литовского Казимераˮ (цит. по [Карацуба, Курукин, Соколов 2006, с. 101]). Новгородцы “почти совсем отступили от московского великого князя к королю Казимируˮ [Карпов 2015, с. 90]. Интересно, что в предисловии к современному изданию книги российского историка XIX в. Г. Карпова (1839–1890) доктор исторических наук Л. Морозова утверждает: “Присоединение Новгорода Иваном III было вынужденной мерой (курсив мой. – А.З.) для предотвращения захвата (курсив мой. – А.З.) города польским королемˮ [Карпов 2015, с. 8]. Это звучит очень современно…

22. Проводя параллели с современностью, можно сказать, что Новгород устремился в “НАТОˮ того времени: союз ВКЛ и Польши (Кревская уния, 1385 г.).

23. «Наше государство великих князей таково: “Вечевому колоколу в Новгороде не быть, посаднику не быть, а государство нам держать; волостям и селам быть как у нас в Низовой земле; а которые земли наши великих князей за вами, и то было бы наше”» (цит. по [Карпов 2015, с. 124]). Вот такое начало было положено “европейскому столетию Россииˮ, которое каким-то непостижимым образом увидел в 1480–1560 гг. историк А. Янов [Янов 2008].
47 В-третьих, в отличие от ВКЛ и Польши (потом – Речи Посполитой) в Московии отсутствовали регулярно работающие представительные органы власти. “Законодательные функции Боярской думы и приказных ведомств были ограничены. Источником закона было не право, а монаршая воляˮ [Скрынников 1997, с. 272]. Несколько возросла роль Земских соборов в первое время после Смуты. В 1613–1622 гг. они работали даже на постоянной основе. Однако это можно оценить, скорее, как отклонение от общего тренда в силу чрезвычайных обстоятельств. Уже ближе к середине века их роль в политической системе сошла на нет (когда в 1645 г. Михаил Романов умер, Земский собор для избрания нового царя созывать не стали; “земская монархияˮ закончилась), а “отеческое самодержавиеˮ вернулось в тех же объемах и с теми же полномочиями, что и при Иване IV (Грозном). «Участие “всей земли” в воссоздании государственности привело к восстановлению старого варианта политического устройства» [Карацуба, Курукин, Соколов 2006, с. 141–142]. “Русская матрицаˮ одержала убедительную победу, доказав свою поразительную живучесть.
48 В-четвертых, и в области правовой Московии нечего выставить против ВКЛ с ее Статутом 1588 г. Точнее, выставить есть что, но это будет по смыслу нечто ему противоположное. Спустя 61 год появилось Соборное уложение (1649 г.). Оно подводило «юридический фундамент под военно-бюрократическую “вертикаль власти”» [Ахиезер, Клямкин, Яковенко 2005, с. 233] и “окончательно сформировало систему государственного крепостного права в Россииˮ [Скрынников 1997, с. 437]. Россия вошла в мир неправового законодательства, которое растворяла человека в государственной воле и не наделяло его какими-либо неотчуждаемыми правами.
49 В-пятых, не лишне напомнить, что Московия менее всего отличалась религиозной толерантностью. Провозгласившая себя после гибели Византии “третьим Римомˮ, она не терпела каких-либо отклонений от фактически огосударствленного православного христианства. На фоне литовской веротерпимости особо выделяется глава I Соборного Уложения 1649 г. “О богохульниках и церковных мятежникахˮ. Не углубляясь в подробности, достаточно указать на историю раскола. Не принявшее изменений старообрядчество было объявлено еретическим. Указ 1684 г. предписывал всех отказывавшихся посещать церкви “пытать и разыскивать накрепкоˮ; упорствующих “если не покорятся, жечь в срубе и пепел развеятьˮ. Не меньшей нетерпимостью обладала и другая сторона. “Для русского религиозного сознания было немыслимо даже малейшее изменение в священных текстах или в Символе веры…ˮ. Для контраста напомним о продвижении Реформации в ВКЛ в XVI в. [Карацуба, Курукин, Соколов 2006, с. 162–163].
50 И наконец, в-шестых, разительно отличается отношение к просвещению и культуре. Об университетах не могло быть и речи. Первый университет (Московский) появился только в куда более поздний, императорский, период24, в 1755 г. Богословские споры не велись, а если разногласия и возникали, то заканчивались искоренением несогласных. Можно вспомнить о судьбе Максима Грека в частности и нестяжателей в целом. Между прочим, один из лидеров нестяжателей (Феодосий Косой) сбежал из-под стражи в Литву в 1554 г. и там развернул, говоря современным языком, “пропагандистскую деятельностьˮ. В остальном дела обстояли ненамного лучше. Достаточно сказать об Иване Федорове, который, хотя и носит звание русского первопечатника, на самом деле был вынужден бежать из Москвы и успешно продолжил свое дело в Речи Посполитой.
24. Россия до сих пор настолько ощущает свою ущербность в этом вопросе, что потребовалось официально фальсифицировать подлинную дату основания Санкт-Петербургского университета (1819 г.) и состарить его почти на 100 лет, привязав основание к учреждению так называемого Академического университета в 1724 г.
51 Борьба миров
52 Таблица. Рассмотренные различия “двух мировˮ ВКЛ и Московии представлены в таблице.
53 Великое княжество Литовское и Московия: институциональные антиподы
54
Великое княжество Литовское: западноевропейский феодализм Московия: восточный деспотизм
Договорный принцип (вассалитет): суверенитет личности “Поголовное рабствоˮ: боярин – холоп всевластного царя
Городское самоуправление: Магдебургское право Города – узловые точки региональной администрации единоличной царской власти
Аристократическая республика: Рада панов и Сейм Бесправная Боярская дума и несостоятельный Земский собор
Статуты 1529, 1566 и 1588 гг.: гражданские права вольного населения Соборное Уложение 1649 г.: законодательное оформление бесправия
Религиозный плюрализм и относительная веротерпимость Монополия государственного православного христианства
Просвещение: университет, проникновение идей и искусства Ренессанса Обскурантизм
55 С эпохи Ивана III разворачивается активное наступление Московии на чуждую ей “институциональную матрицуˮ ВКЛ. “Московское государство было в то время точно сухая губка, которая всасывает в себя всякую жидкость, к какой только прикасается. Новгородом оно не могло удовлетвориться, потому что после предъявило притязания на всю Русь…ˮ [Карпов 2015, с. 135]. Это притязание религиозно-мессианское по форме (необходимо донести переданную упокоившейся Византией эстафетную палочку истинной веры до финиша), но институционально-конкурентное по содержанию: нужно лишить сложившийся под боком более эффективный в плане гражданских институтов организм привлекательности для собственной элиты. В противном случае устремления ряда ее представителей к более гарантированному существованию за счет наделенности личными правами, правами собственности и, тем более, политическим представительством могло подорвать всю московскую модель властных отношений, а следовательно, безграничность произвола власть имущих, ценящих ее выше, чем более “приземленныеˮ жизненные блага. Упоение властью часто более беспредельно, чем наслаждение богатством.
56 Естественно, что эта институциональная и идеократическая агрессия Московии вызвала сопротивление со стороны подвергавшихся ей приверженцев альтернативного образа жизни: “…жители Литовского княжества познали вкус свободы, собственные великие князья и короли щедро жаловали подданных привилегиями и вольностями. Без особых на то причин никто не желал соединиться с восточными братьями, никто не стремился попадать на пшеничное поле, где колосья немного выше других безжалостно вырывались с корнем. И разгорелась жестокая длительная борьба между двумя русскими государствамиˮ [Левицкий 2015, с. 87]25.
25. О широком сопротивлении московской экспансии разных слоев населения ВКЛ в начале XVI в., вытекавшим из стремления защитить правовые институты, см. [Кром 2010].
57 Что же обрекло “другую Русьˮ на поражение? Можно говорить о правиле liberum veto, разрушавшим государственное управление Речью Посполитой26, или же о том, что «дуализм между политической “польскостью” и местным “литовским” патриотизмом затруднял противодействие активному экспансионизму Москвы…» [Новая имперская… 2017, с. 244]. Можно найти и другие причины. Среди них стоит указать на то, что служащие мирному развитию институты не есть гарантия защищенности от агрессии мощной военной организации. Как бы то ни было, “другая Русьˮ исчезла.
26. С 1573 по 1763 г. было проведено 137 сеймов, причем 53 из них разошлись, так и не приняв никакого решения, поскольку их работа была прекращена отдельными представителями [Эйдинтас, Бублаускас, Кулакаускас, Тамомаyтис 2013, c. 78].
58 Однако институты ВКЛ пережили все последующие невзгоды, говоря языком биологов, в состоянии анабиоза, и в XX в. легли в основу дважды возрождавшегося национального Литовского государства. Московия же трансформировалась в огромную империю, которая переломила развивавшуюся внутри нее тенденцию к правовой цивилизации и дважды демонстрировала себя миру как возрожденную в новых формах: Московии 2.0 (социализм) и Московии 3.0 (современный российский этатизм). В последнем качестве она представляет собой силовую цивилизацию, которая продолжает институциональную конкуренцию с альтернативным социальным порядком в глобальных масштабах. Институциональная история находит в этом подтверждение концепции зависимости от предшествующего развития (path dependence).

References

1. Acemoglu D., Robinson D. (2015) Pochemu odni strany bogatye, a drugie bednye. Proishozhdenie vlasti, procvetanija i nishhety [Why some countries are rich, and others are poor. The origin of power, prosperity and poverty]. Moscow: Izdatel'stvo AST.

2. Akhiezer A., Klyamkin I., Yakovenko I. (2005) Istoritya Rossii: konets ili novoe nachalo? [History of Russia: the end or the new beginning?]. Moscow: Novoe izdatel'stvo.

3. Bernholz P. (2008) Institutional Competition: International Environment, Levels and Consequences. Institutional Competition. A. Bergh, R. Hoijer (eds.). Cheltenham: Edward Elgar, pp. 90–112.

4. Bessonova O.E. (2015) Rynok i razdatok v rossiiskoi matritse: ot konfrontatsii k integratsii [The market and distribution in the Russian matrix: from confrontation to integration]. Moscow: Politicheskaya entsiklopediya.

5. Chetvernin V.A. (2014) Ponyatie prava: konkuriruyushchie paradigm [The concept of law: competing paradigms]. Kapitalism i svoboda: sbornik statei [Capitalism and freedom: collection of articles]. St. Petersburg: Nestor-istoriya, pp. 161–205.

6. Chibinev V.M., Golovanov N.M., Makarov D.A. (2008) Vozniknovenie, rastsvet i upadok gosudarstvennosti Velikogo knyazhestva Litovskogo [The emergence, flowering and decline of the statehood of the Grand Duchy of Lithuania]. St. Petersburg: Lema.

7. Dann D. (2016) Ne ocharovyvatsya demokratiei [Breaking Democracy’s Spell]. Moscow: Izd-vo Instituta Gaidara.

8. Eidintas A., Bublauskas A., Kulakauskas A., Tamomaytis M. (2013) Istoriya Litvy. [History of Lithuania]. Vilnius: Eugrimas.

9. Ferguson N. (2014) Tsivilizatsiya: chem Zapad otlichaetsya ot ostalnogo mira [Civilization. The West and the Rest]. Moscow: AST-CORPUS.

10. Gumilev L.N. (1992) Ot Rusi do Rossii: Ocherki etnicheskoi istorii [From Russia (Rus’) to Russia: Essays on Ethnic History]. St. Petersburg: Yuna.

11. Hedlund S. (2015) Nevidimye ruki, opyt Rossii i obshchestvennaya nauka. Sposoby ob’yasneniya sistemnogo provala [Invisible hands, Russian experience, and social science. Approaches to understanding systemic failure]. Moscow: Izd. dom Vyshei shkoly ekonomiki.

12. Kantor V.K. (2007) Mezhdu proizvolom i svobodoy. K voprosy o russkoy mentalnosti. [Between arbitrariness and freedom. To the question of the Russian mentality]. Moscow: ROSSPEN.

13. Karatsuba I.V., Kurukin I.V., Sokolov M.P. (2006) Vybiraya svoyu istoriyu. “Razvilki” na puti Rossii: ot ryurikovichei do oligarkhov [Choosing your history. “Razvilki” on the way of Russia: from rurikoviches to oligarchs]. Moscow: KoLibri.

14. Karpov G.F. (2015) Istoria bor'by Moskovskogo gosudarstva s Polsko-Litovskim 1462–1503 [The History of contention between Moscow and Polnish-Lithuanian states 1462–1503]. Moscow: Kuchkovo pole.

15. Kerber W., Vanberg V. (2005) Competition among Institutions: Evolution within Constraints. Competition among Institutions. L. Gerken (ed.). New York: MacMillan Press Ltd., pp. 35–64.

16. Kirdina S.G. (2014) Institutsionalnye matritsy i razvitie Rossii. Vvedenie v X-Y- teoriyu [Institutional matrices and the development of Russia. Introduction to the X-Y theory]. Moscow, St. Petersburg: Nestor-istoriya.

17. Krom M.M. (2010) Mezh Rus’yu i Litvoi. Pogranichnye zemli v sisteme russko-litovskikh otnoshenii kontsa XV – pervoi treti XVI v. [Between Russia and Lithuania. Borderlands in the system of Russian-Lithuanian relations of the late XV–first third of the XVI century]. Moscow: Kvadriga; Ob’edinennaya redaktsiya MVD Rossii.

18. Krom M.M. (2018) Rozhdenie gosudarstva: Moskovskaya Rus' XV-XVI vekov [Birth of the State: Moscow Russia of the XV-XVI centuries]. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie.

19. Kudiy G.N. (2012) Russkaya Antlantida: Velikoe knyazhestvo Litovskoe, Russkoe i Zhemoitiiskoe v istorii i russkoi gosudarstvennosti: fakty, mify i razmyshleniya [Russian Atlantis: The Grand Duchy of Lithuania, Russian and Zhemotiiskoye in History and Russian Statehood: Facts, Myths and Reflections]. Moscow: Zhurnalist.

20. Levitskii G. (2015) Velikoe knyazhestvo Litovskoe [Grand Duchy of Lithuania]. Moscow: Lomonosov.

21. Marx K. (1968) Formy, predshestvuyushchie kapitalisticheskomu proizvodstvu [Forms that precede capitalist production]. Marx K., Engels F. Soch. ?K. Marks, F Engels. Collected Works?. Vol. 46, Part I. Moscow: Izdatelstvo politicheskoi literatury.

22. Martinovich M.V. (2014) Velikoe knyazhestvo Litovskoe, Russkoe i Zhemaitskoe: ot predposylok k sozdaniyu do Lublinskoi unii 1569 goda [The Grand Duchy of Lithuania, the Russian and the Zemaitian: from the prerequisites for the creation to the Lublin Union in 1569]. Minsk: A. N. Varaksin.

23. North D., Wallis J., Weingast B. (2011) Nasilie i sotsialnye poryadki. Kontseptualnye ramki dlya interpretatsii pismennoi istorii chelovechestva [Violence and social orders. A conceptual framework for interpreting recorded human history]. Moscow: Izd-vo Instituta Gaidara.

24. Novaya imperskaya istorya Severnoi Evrazii [New imperial history of Northern Eurasia] (2017) Chast I. Konkuriruyushchie proekty samoorganizatsii: VII–XVII vv. [Part I. Competing projects of self-organization: VII–XVII centuries]. Pod red. I. Gerasimova. Kazan: Ab Imperio.

25. Nureev R.M., Latov Yu.V. (2016) Ekonomicheskaya istoriya Rossii (opyt institutsionalnogo analiza) [The economic history of Russia (the experience of institutional analysis)]. Moscow: KNORUS.

26. Nureev R.M., Latov Yu.V. (2009) Rossiya i Evropa: effect kolei (opyt institutsionalnogo analiza istorii ekonomicheskogo razvitiya) [Russia and Europe: path dependence (the experience of institutional analysis of the history of economic development)]. Kaliningrad: Izd-vo RGU.

27. Pastukhov V.B. (2006) Zateryanniy mir. Russkoe obshchestvo i gosudarstvo v mezhkulturnom prostranstve [Lost World. Russian society and state in intercultural space]. Obshchestvennye nauki i sovremennost’, no. 2, pp. 5–28.

28. Pipes R. (1993) Rossiya pri starom regime. [Russia Under the Old Regime]. Moscow: Nezavisimaya gazeta.

29. Pipes R. (2001) Sobstvennost' i svoboda [Property and Freedom]. Ìoscow: Moskovskaya shkola politicheskikh issledovanii.

30. Plakans À. (2016) Kratkaya istoriya stran Baltii [A concise history of Baltic states]. Ìoscow: Ves' mir.

31. Pochekaev R.Yu. (2017) Iz vassalov v syuzereny. Rossiiskoe gosudarstvo i nasledniki Zolotoi Ord. [From vassals to suzerains. The Russian state and heirs of the Golden Horde]. St. Petersburg: Evraziya.

32. Shkaratan O.I. (2015) Rossiya kak evraziyskaya tsivilizatsiya [Russia as a Eurasian civilization]. Rossiya kak tsivilizatsiya: materialy k razmyshleniyu [Russia as a civilization: materials for reflection]. Ed by O.I. Shkaratan et al. Moscow: Redaktsiya zhurnala “Mir Rossii”, pp. 12–65.

33. Skrynnikov R.G. (1997) Istoriya Rossiiskaya. IX–XVII vv. [Russian history. IX–XVII centuries]. Moscow: Ves' mir.

34. Vasiliev L.S. (2000) Vostok i Zapad v istorii (osnovnye parametry problematiki) [East and West in history (the main parameters of the problematics)]. Àlternativnye puti k tsivilizatsii [Alternative ways to civilization]. Ed by N.N. Kradina et al. Moscow: Logos, pp. 96–114.

35. Yanov A.L. (2008) Rossiya i Evropa. 1462–1921 [Russia and Europe. 1462–1921]. V 3-kh kn. Kn. pervaya. Evropeiskoe stoletie Rossii. 1480–1560. [The European Century of Russia. 1480-1560. In 3 vol. Vol. 1]. Ìoscow: Novyi Khronograph.

36. Zakaria F. (2004) Vozniknovenie neliberalnykh demokratyi [The Rise of Illiberal Democracy]. Logos, no. 2, pp. 55–70