Социальная политика в современной России: новые системные вызовы
Социальная политика в современной России: новые системные вызовы
Аннотация
Код статьи
S086904990004334-9-1
DOI
10.31857/S086904990004334-9
Тип публикации
Статья
Статус публикации
Опубликовано
Авторы
Тихонова Наталья Евгеньевна 
Аффилиация: доктор социологических наук, главный научный сотрудник Центра стратификационных исследований Института социальной политики Национального исследовательского университета “Высшая школа экономикиˮ
Адрес: Российская Федерация, Москва
Выпуск
Страницы
5-18
Аннотация

В статье, являющейся первой частью блока из двух статей (вторая будет опубликована в следующем номере журнала), на основе данных общероссийских опросов проведен анализ некоторых вызовов системного характера, встающих сейчас перед социальной политикой российского государства. Показано, что функции социальной политики в современном мире намного шире, нежели те, что обычно артикулируются в России, и отмечена необходимость перехода в этой области от социальной поддержки к социальному управлению. Проанализирована ситуация с социально-экономическими неравенствами и показано, что проблема избыточных и нелегитимных неравенств становится важнейшим вызовом для российского государства и его социальной политики. Значимость этой проблемы осознается и самими россиянами, считающими ее даже более важной, чем проблему бедности. Еще один важный системный вызов состоит в том, что при кажущемся росте доходов населения происходит сокращение его возможностей решать свои проблемы собственными силами за счет “раскрестьянивания крестьянства&8j1;, сокращения социального ресурса населения и особенно наиболее уязвимых его групп, роста закредитованности среднего класса и т.п. Подчеркивается, что дальнейшее успешное и устойчивое развитие России требует адекватного ответа не только на охарактеризованные в статье вызовы, но и на многие другие вызовы системного характера

Ключевые слова
функции социальной политики, неравенства, доходы, стратификация, общественный договор, средний класс, уязвимые группы населения, социальный капитал, ресурс социальных сетей
Классификатор
Дата публикации
27.03.2019
Кол-во символов
40186
Всего подписок
17
Всего просмотров
124
Оценка читателей
0.0 (0 голосов)
Цитировать Скачать pdf 100 руб. / 1.0 SU

Для скачивания PDF необходимо авторизоваться

Полная версия доступна только подписчикам
Подпишитесь прямо сейчас
Подписка только на эту статью
100 руб. / 1.0 SU
Подписка на весь выпуск
800 руб. / 16.0 SU
Все выпуски за 2019 год
1500 руб. / 30.0 SU
1 Социальная политика в современной России: новые системные вызовы
2 Постсоветская история России насчитывает уже около 30 лет и включает несколько основных этапов, на которых вызовы, стоящие перед социальной политикой, значительно различались. Так, в начале 1990-х гг. она имела дело с последствиями рыночных экономических преобразований и ориентировалась на трансформацию институтов социальной сферы (прежде всего, в пенсионной системе и в социальном страховании, а также в сфере занятости) [Обзор… 2007, с. 9]. Резкое падение уровня жизни подавляющего большинства россиян, стремительный рост социальной и доходной дифференциации, развитие открытой и скрытой безработицы, разрушение прежних социальных институтов в отсутствие новых не привели, однако, даже несмотря на откровенную слабость социальной политики государства в тот период, к социальному взрыву. В значительной степени сохранение социально-политической стабильности в стране было связано с тем, что россияне видели значимый позитивный социальный эффект реформ, принесших с собой не только возможность новых видов активности (от занятий предпринимательством до свободы выезда за рубеж), но и открытие новых каналов социальной мобильности и активизацию действия “социальных лифтовˮ [Горшков, Петухов, Тихонова, Чепуренко 1996].
3 Резкое углубление социальных неравенств в тот период соответствовало запросу на усиление поляризации массовых слоев населения со стороны самих россиян. Этот запрос обусловливался нарастанием в советском обществе в с 1970-х по 1990-е гг. уравнительности – доля доходов, приходившихся на верхний квинтиль, сократилась за это время с 36,8 до 32,7%, а доходов, получаемых нижним квинтилем, напротив, выросла с 7,8 до 9,8%. Квинтильный коэффициент стал составлять при этом в 1990 г. 3,34 вместо 4,72 в 1970 г.1 Особенно сильно от тенденции относительного сокращения доходов наиболее благополучных слоев населения пострадали в последние десятилетия советской власти жители крупных городов страны, особенно Москвы, среди которых был относительно выше удельный вес групп с высокими по отношению к средним по стране доходами. Именно в этих городах после начала рыночных реформ наблюдалась и самая высокая их поддержка. Это значит, что снижение доходов при наличии “туннельного эффектаˮ2 не генерирует массовых протестных настроений (по крайней мере – в условиях России), в то время как относительное сокращение доходов массовых высокодоходных групп на фоне развития уравнительных тенденций в обществе в целом может существенно сказываться на векторе развития страны и распространенности протестных настроений даже среди, казалось бы, благополучных слоев населения. Запомним этот вывод: он очень важен для понимания тех новых вызовов, с которыми сейчас столкнулась Россия и о которых пойдет речь ниже.
1. См. официальный сайт ФСГС РФ: ( >>>> ). Расчет квинтильных коэффициентов сделан по данным этого сайта.

2. “Туннельный эффектˮ отражает убежденность людей в том, что восходящая социальная мобильность для таких, как они или их близких, возможна и уже характеризует изменение ситуации с людьми вокруг них. В основе понятия “туннельный эффектˮ – аналогия с “застрявшими в туннелеˮ, которые видят, что соседний ряд машин или машины впереди них уже двинулись вперед, хотя сами они еще продолжают стоять. Наличие “туннельного эффектаˮ повышает толерантность людей к неравенству [Hirschman, Rothschild 1973].
4 Выход на авансцену российской политики В. Путина ознаменовал собой начало второго крупного этапа эволюции социальной политики современного российского государства. Хотя изменения собственно управленческой деятельности в области социальной политики в первой половине 2000-х гг. были относительно невелики (можно вспомнить, прежде всего, начало пенсионной реформы в 2002 г. и “монетизацию льготˮ в 2004 г.), однако в общественном сознании этот период отразился как своего рода “золотой векˮ, когда государство в лице его президента заговорило (в противовес 1990-м гг.) о повышении уровня жизни населения и борьбе с бедностью как о своих важнейших целях. Это изменение политической риторики наложилось на быстрые темпы экономического роста и значительное повышение уровня жизни всего населения с одновременным резким сокращением численности бедных. Кроме того, растущая экономика, еще не завершившая свою реструктуризацию под рыночную модель развития, продолжала генерировать новые рабочие места и гарантировала достаточно эффективную работу “социальных лифтовˮ.
5 Это обеспечивало и сохранение действия в тот период “туннельного эффектаˮ в общественном сознании. Полностью сохранялся тогда и негласный общественный договор, который сложился между властью и обществом еще в начале 1990-х гг. и строился на взаимном невмешательстве в дела друг друга (“Вы сами по себе, мы сами по себеˮ; “Вы нас не трогаете, а мы закрываем глаза на то, как вы разворовываете ранее общенародную собственностьˮ3). Такая модель общественного договора может быть охарактеризована как негативный общественный договор, поскольку, вместо набора взаимных обязательств и следующих из них прав на применение определенных механизмов воздействия на другую его сторону, он строится прежде всего на идее отсутствия этих обязательств, то есть идее параллельного сосуществования “властиˮ и “народаˮ с минимумом взаимных обязательств.
3. Подробнее о характере общественного договора периода 1990-х гг. см. [Шкаратан, Тихонова 2003].
6 Завершение в 2006–2007 гг. структурной перестройки российской экономики, сокращение возможностей для развития малого бизнеса в ходе снижения в ней в 2000-х гг. конкурентных начал и усиления ее государственно-монополистического характера, а затем и кризис 2008–2009 гг., достаточно болезненно сказались на всех аспектах жизни россиян, включая “социальные лифтыˮ и их восприятие населением [Российская… 2009]. Это качественно изменило набор вызовов, стоящих перед социальной политикой российского государства, хотя специфика новой ситуации и даже само ее возникновение не были в тот момент осознаны и руководством страны, и экспертным сообществом.
7 В то же время специфика эта была очень существенной. В конце 2000-х – начале 2010-х гг., с одной стороны, исчезли основания, обеспечивавшие легитимность власти за счет тех плюсов, которые население видело для себя от экономических реформ 1990-х гг., а следовательно, сократилась и готовность населения мириться с теми минусами, которые принесли эти реформы. С другой же стороны, поскольку власть своевременно не осознала запрос на формирование новой повестки дня, предполагающей, с точки зрения населения, необходимость формирования основанного на ценностях российской культуры позитивного общественного договора с внятными обязательствами обеих сторон по отношению друг к другу, и продолжала говорить лишь о сокращении бедности и адресности социальной помощи, то вопрос о новом общественном договоре как бы “зависˮ. Вместо понимания резкого снижения толерантности населения страны к неравенствам в условиях исчезновения действия “туннельного эффектаˮ и вытекающей из этого необходимости поиска понятных россиянам и эффективных методов снижения избыточных неравенств, новая повестка дня начала все больше выглядеть в 2010-е гг. как попытка элитных и субэлитных групп вообще уйти от необходимости договорных отношений с обществом, нежелание считаться ни с представлениями россиян о функциях и роли государства, ни с их запросами на установление определенных “правил игрыˮ, которые соответствовали бы характерным для отечественной культуры представлениям о справедливости. Первым “звонкомˮ, сигнализирующим, что ситуация гораздо сложнее и серьезнее, чем просто падение уровня жизни населения в ходе кризиса 2008–2009 гг., стали массовые выступления осени 2011–зимы 2012 гг., состоявшиеся на фоне восстановления докризисного уровня жизни и в целом вполне благополучного развития в тот момент российской экономики.
8 Воссоединение России с Крымом и последовавшие внешнеполитические события 2014–2018 гг. сформировали в обществе ощущение отчетливой внешней угрозы и вызвали консолидацию нации. Это на время смягчило и отсрочило проблему нахождения новых основ позитивного общественного договора. Однако расхождение позиций двух потенциальных сторон этого договора в России нарастает, свидетельство тому – избранная властью версия пенсионной реформы. В перспективе, и весьма недалекой, такая ситуация чревата ростом политической нестабильности. Это предполагает тщательный анализ новых вызовов, встающих перед социальной политикой российского государства.
9 Переход от социальной поддержки к социальному управлению
10 При отсутствии легитимного, пусть и неформального, общественного договора и росте угрозы социально-политической нестабильности в обществе особенно актуальным становится такой наиболее глобальный из стоящих сейчас перед социальной политикой российского государства вызов, как необходимость переосмысления функций самой этой политики. Такое переосмысление предполагает необходимость осознания ее как одного из краеугольных камней общественного договора и ключевого механизма социального управления. Что же касается конкретных функций современной социальной политики, обеспечивающих возможности устойчивого развития для государства, претендующего на попадание в число развитых, то основной их набор включает: – гуманитарную функцию, то есть заботу о тех слоях населениях, которые в силу разных причин не способны сами себя обеспечивать (сироты, инвалиды и т.д.). Данная функция среди всех социальных функций государства возникла одной из первых, тысячелетия назад; в целом по механизмам ее реализации и адресатам она соответствует тому, что принято называть “адресной социальной политикойˮ; – компенсаторную функцию, то есть заботу о тех, кто по различным причинам, риски которых прогнозируемы (возраст, болезнь, безработица и т.д.), утратили прежние источники средств к существованию. Их необходимо компенсировать альтернативными видами доходов. Данная функция обычно реализуется с помощью создания оптимальных условий для самостоятельного страхования населением такого рода предсказуемых рисков4; – функцию создания и поддержания социальной инфраструктуры, то есть создание условий для развития организаций и институтов, деятельность которых направлена на удовлетворение основных социальных потребностей населения. Реализация этой функции предполагает успешное развитие так называемых отраслей социальной сферы, и эта функция социальной политики государства также возникла очень давно; – функция создания экстерналий, обеспечивающих конкурентоспособность страны в глобальной экономике, которая предполагает активную инвестиционную деятельность государства, обеспечивающую качество человеческого потенциала населения страны, а также сохранение и наращивание социального капитала общества, то есть существующего в нем межличностного доверия и доверия к ключевым его институтам. Эта функция, в отличие от функции создания и поддержания отраслей социальной сферы, ориентирована на удовлетворение потребностей не населения, а общества и государства (соответственно, и их бюджетное финансирование); – интегративную функцию, возникшую только в ХХ в. Эта функция подразумевает, что государство призвано обеспечивать солидарность и единство общества в условиях исчезновения характерных для доиндустриальной эпохи естественных (стихийных) социальных интеграторов ‒ задача, которую у нас в стране много лет пытались решить с помощью поиска национальной идеи, хотя в развитых европейских странах ее реализацию обеспечивает социально-экономическая политика государства, строящаяся с учетом характерных для культуры данного общества представлений о социальной справедливости; – функцию смягчения избыточных социальных неравенств, тесно связанную с предыдущей, вот уже около века реализуемую как самостоятельное направление государственной политики во многих странах мира; – успешная реализация данной функции имеет огромное значение для обеспечения еще одной важнейшей функции социальной политики ‒ функции легитимации власти и обеспечения социальной стабильности, предполагающей обеспечение позитивной оценки обществом деятельности государства и поддержку (или, по крайней мере, относительно спокойное принятие) сложившихся моделей социальной структуры и социально-экономических неравенств; – эмансипаторскую функцию, реализация которой гарантирует человеку социальную безопасность и независимость от других членов общества (в том числе членов собственной семьи), способствуя благоприятному социально-психологическому состоянию общества и индивидов. В России об этой функции государства в контексте анализа социальной политики обычно не только не вспоминают, но, как правило, когда о ней заходит речь, даже не понимают, что это такое, настолько далека она от нынешних наших реалий. В то же время, например, в Скандинавских странах, ее реализация – одна из ключевых задач их универсалистской модели социальной политики.
4. Подчас ее путают с гуманитарной функцией, но на самом деле эти две функции принципиально различны и по своей сути, и по механизмам их реализации, и по времени их возникновения. Это особенно характерно для России с ее слабым и сравнительно недолгим опытом развития всех видов индивидуального страхования. В нашей стране традиционно доминировали солидарные системы страхования рисков, где помощь оказывалась по категориальному признаку принадлежности к определенной группе – от членов крестьянской общины или работников того или иного предприятия до жителей определенного региона или трудящихся какой-то отрасли. Учитывая многовековой характер этой традиции, россияне не готовы к ее замене адресной помощью государства беднейшим, не учитывающей индивидуальных заслуг людей как членов соответствующих общностей. В этой связи стоит отметить, что право на такого рода помощь традиционно было одним из ключевых инструментов социального контроля и управления в отечественной культуре. Это требует очень осторожного подхода к попыткам его замены простой адресной помощью беднейшим.
11 Как видим, в основные социальные функции государства в современном мире входят как те, что отражают его прямую заботу об обществе в целом, так и те, что касаются всех массовых слоев, включая средний класс, а также наиболее уязвимых групп населения. Таким образом, объектом социальной политики в современном мире оказывается не только беднейшая часть населения, как пытаются обычно трактовать его в России и что было характерно для раннеиндустриальных обществ. Этот объект стал несопоставимо шире. Соответственно, в основные задачи социальной политики начинают входить, наряду со многими ее традиционными направлениями, также корректировка глубины существующих неравенств и моделирование определенной социальной структуры5, повышение уровня существующего в обществе доверия, обеспечение определенного качества человеческого капитала и здоровья населения и т.д. Без этого в современном мире любое государство не может обеспечить устойчивое развитие и успешный рост экономики.
5. В том числе сокращение численности бедных и других уязвимых групп населения, рост среднего класса и т.д.
12 Поэтому самый главный новый вызов, перед которым стоит сейчас социальная политика российского государства, – необходимость отказаться от понимания ее сути и функций в духе классического раннего либерализма, соответствующего реалиям скорее XIX, чем XXI в., и перейти к модели социальной политики, обеспечивающей устойчивое и успешное развитие страны как части глобальной экономики, причем вступающей в постиндустриальный его этап. И все это должно быть сделано с учетом цивилизационной специфики России. Переход именно к такому пониманию функций социальной политики происходит сейчас во многих странах мира [Social policy… 2012], но особенно важен он для России, где роль государства вообще и выполнение им своих социальных функций в частности имеют гораздо бóльшую смысловую нагрузку, чем в подавляющем большинстве стран.
13 Особая роль государства в России обусловливается прежде всего тем, что российское общество относится к социумам, которые в науке принято называть неоэтакратическими [Шкаратан 2009] (в других терминологических традициях – позднеэтакратическими и т.п.). Основная черта таких обществ – огромная роль государства во всей общественной жизни. Экономической основой роли государства в обществах такого типа выступает сращенность власти и собственности [Плискевич 2006; Нуреев, Латов 2011]. К числу других особенностей таких социумов относятся сохранение большого объема государственной собственности, гипертрофированная роль централизованного распределения ресурсов, тяготение к сословной модели социальной структуры и т.д. Это заведомо делает государство не просто основным, а безусловно доминирующим игроком в системе всех общественных отношений. Его способность не только внятно сформулировать и успешно реализовывать стратегию развития страны, учитывающую позицию общества, но и выполнять функции, связанные с заботой о собственном населении, – основа социально-политической стабильности в обществах такого типа [Тихонова 2013].
14 Проблема избыточных и нелегитимных социально-экономических неравенств
15 Второй новый вызов для социальной политики российского государства, имеющий системный и глобальный характер, – нарастание избыточных и нелегитимных неравенств. Потенциальная опасность этого вызова станет понятнее, если вспомнить сказанное выше о роли роста уравнительности в массовых слоях населения в обеспечении или поддержки реформ в начале 1990-х гг., а также о роли “социальных лифтовˮ и “туннельного эффектаˮ в достижении социально-политической стабильности России 1990-х гг. Немаловажно для понимания его важности и то, что наиболее опасные новые вызовы, встающие сейчас перед государственной социальной политикой, имеют не только объективные негативные последствия, но и болезненно воспринимаются населением, ощущающим несоответствие реальности базовым нормам и ценностям национальной культуры. Именно это сочетание характерно и для проблемы неравенств, которая весьма болезненно воспринимается сейчас всеми массовыми слоями российского общества. Так, более трети населения весной 2018 г.6 считало, что ситуация с социальной справедливостью за последние пять лет в стране ухудшилась, и еще 56,3% полагали, что она не изменилась, – и это притом, что в 2013 г. ситуация с неравенствами также воспринималась россиянами как весьма неблагополучная, и почти треть (32,3%) говорили тогда о том, что за время пребывания Путина у власти ситуация со справедливостью в стране только ухудшилась7, хотя доходы населения и выросли.
6. Если не оговорено иное, то эмпирической базой анализа выступают результаты 8 волны (апрель-май 2018 г.) мониторингового исследования Института социологии ФНИСЦ РАН “Динамика социальной трансформации современной России в социально-экономическом, политическом, социокультурном и этнорелигиозном контекстахˮ, проводившегося при финансовой поддержке Российского научного фонда. Его двухступенчатая квотная выборка (N=4000) репрезентирует население страны по территориально-экономическим районам согласно районированию ФСГС РФ, а внутри регионов проживания – по полу, возрасту и типам поселений.

7. При этом лишь каждый десятый говорил о том, что по сравнению с тяжелыми 1990-ми гг. она улучшилась, а остальные считали, что она осталась столь же неблагополучной (данные общероссийского репрезентативного исследования ИС РАН “Бедность и бедные в современной Россииˮ; подробнее см. [Бедность… 2014]).
16 Что же касается легитимности оснований этих неравенств, то почти две трети россиян (61,5%, причем показатель этот практически одинаков во всех возрастных когортах, кроме россиян пенсионного возраста) были весной 2018 г. убеждены, что благополучное положение в российском обществе сегодня – в основном результат везения или наличия нужных связей, и лишь 38,5% считали, что такое положение – результат прежде всего высокого уровня образования и квалификации, эффективной работы, приложенных усилий. Это, как и многие другие данные, говорит о постепенном исчезновении “туннельного эффектаˮ и восприятии россиянами существующих социально-экономических неравенств как несправедливых [Мареева 2015; “Идеальное обществоˮ… 2016, с. 152–174].
17 На первый взгляд, это приходит в противоречие с данными ФСГС РФ, согласно которым начавшийся в 1990-х гг. рост неравенства по доходам достиг своих “пиковыхˮ значений накануне кризиса 2008–2009 гг., а затем начал медленное обратное движение. В итоге за последние 10 лет, судя по показателям коэффициента Джини и децильного коэффициента, наблюдалось хоть и небольшое, но довольно устойчивое смягчение дифференциации доходов в масштабах общества в целом (см. рис. 1).
18

Рис. 1. Характеристики дифференциации денежных доходов населения России, 1995–2017 гг. (данные ФСГС РФ http://www.gks.ru/wps/wcm/connect/ rosstat_main/rosstat/ru/statistics/population/poverty/# ).

19 Тем не менее показатели коэффициента Джини все еще остаются выше порога в 40%, который с момента публикации широко известного доклада Всемирного банка “Equality and Developmentˮ [World Bank 2006] считается общепризнанным порогом чрезмерно высокого неравенства, препятствующего из-за формирующихся при нем неэффективных институтов экономическому росту. При этом многие эксперты дают еще более высокие оценки коэффициента Джини для современной России. Так, известный специалист в области доходных неравенств Т. Пикетти с коллегами оценивает его в своей работе, специально посвященной неравенствам в России, более чем в 56% [Novokmet, Piketty, Zucman 2017]. Однако не менее важно и то, что фиксируемое статистикой смягчение неравенства доходов в последние годы носит во многом иллюзорный характер, поскольку оно скрывает за собой просто углубляющееся расслоение верхнего доходного дециля. Фактически “статистическоеˮ снижение неравенства происходит за счет падения доходов входящей в этот дециль “верхушкиˮ массовых слоев российского общества [Тихонова 2018а] при одновременном росте доходов элитных и субэлитных слоев [Novokmet, Piketty, Zucman 2017].
20 Наконец, как свидетельствует анализ доходной стратификации российского общества за период с середины 1990-х гг. по настоящее время, в массовых слоях российского общества произошло не только относительное сокращение доходов представителей высокодоходных массовых слоев населения (то есть лиц с доходами более 2 медиан доходного распределения), но и сокращение их численности примерно в полтора раза [Модель… 2018]. Это резко снизило шансы на попадание в данную группу у всех россиян, а также уровень благополучия, в том числе субъективного, у представителей самих этих слоев. Кроме того, хотя на фоне стагнации медианных доходов населения в последние годы8 доходы представителей относительно высокодоходных массовых слоев населения номинально все же чуть выросли, этот рост обычно не успевал за инфляцией. Среднедушевые же доходы в их домохозяйствах остаются относительно небольшими (так, модальные и медианные доходы составляли в них весной 2018 г. 40 000 рублей, а средние – 46 106 рублей).
8. Показатель медианных среднедушевых ежемесячных доходов в российских домохозяйствах составлял весной 2018 г., по данным Мониторинга ФНИСЦ РАН, 15 000 руб., как и в 2015, 2016 или 2017 гг. Практически такие же показатели среднедушевых медианных доходов фиксировались и в волнах РМЭЗ НИУ ВШЭ за эти годы.
21 Таким образом, сокращение разрывов в доходах верхнего и нижнего децилей происходит, во-первых, за счет быстрого роста доходов нижнего дециля [Мареева, Слободенюк 2018], а во-вторых, за счет относительного обеднения входящих в верхний дециль представителей массовых слоев на фоне быстрого роста богатства верхнего 1% [Novokmet, Piketty, Zucman 2017]. То есть уравнительность в массовых слоях населения растет, а “верхушкаˮ, включающая 1–2% общества, отрывается от них все сильнее. Это очень напоминает ситуацию, которая, как уже отмечалось выше, имела место в истории нашей страны около 30 лет назад и привела в итоге к росту протестных настроений в верхних и средних слоях советского общества в последние годы его существования, что и обеспечило поддержку населением радикальной смены вектора развития страны. В этой связи небезынтересно, что даже среди представителей высокодоходных слоев населения России, которым, казалось бы, есть что терять, половина сейчас убеждена в необходимости проведения существенных реформ. Что же касается представителей среднего класса9, то в нем этот показатель еще выше – 55,3%.
9. В данной статье средний класс я интерпретирую в экономическом смысле, то есть как состоящий из представителей среднедоходных слоев населения (группа с доходами от 1,25 до 2 медиан доходного распределения по стране).
22 Отражением все углубляющегося противоречия “верховˮ и остального общества, находящего отражение и в представлениях россиян о сложившейся сегодня в России социальной структуре [Тихонова 2018b], выступает и следующее. Несмотря на остроту проблемы бедности для современной России, согласие с тем, что государство должно сейчас бороться прежде всего с неравенствами, а не с бедностью, выражали весной 2018 г. 41,3% респондентов и лишь 15,5% были с этим не согласны10. При этом, учитывая, что доступ даже к формально бесплатным социальным благам (медицина, образование и т.п.) все больше опосредуется финансовыми возможностями человека, неравенство доходов начинает играть все бóльшую роль и в общественном сознании. В итоге именно его россияне чаще всего называют среди наиболее болезненных для современного российского общества и лично для них неравенств (см. рис. 2).
10. Остальные не сумели определиться в этой дилемме.
23

Рис. 2. Наиболее болезненные для современного российского общества неравенства в представлениях россиян (2018 г., в %; допускалось до пяти ответов).

24 В основе нарастающего протеста против избыточных неравенств в современном российском обществе зачастую лежат не личные интересы, а несоответствие глубины и форм этих неравенств представлениям о справедливости, существующим в отечественной культуре. Об этом говорит, в частности, то, что во всех доходных группах и даже среди уязвимых слоев населения доля требующих от государства прежде всего борьбы с неравенствами, а не с бедностью, в разы больше, чем сторонников противоположной точки зрения. Кроме того, о том, что неравенство доходов – наиболее болезненный для российского общества вид неравенств, говорят подавляющее большинство россиян (83,8%), в то время как о болезненности этих неравенств лично для них упоминают лишь около двух третей (69,4%).
25 Не соответствуют представлениям россиян о справедливости и основания доходных неравенств. Так, для россиян, безусловно, справедлива разница в доходах, в основе которой лежит эффективность работы человека (62,4% согласны с тем, что обусловленные ею различия в доходах справедливы, и лишь 6,4% – что они несправедливы). Справедливыми представляются им и неравенства в доходах, если люди имели равные исходные условия для заработка, или неравенства в доходах, вызванные различиями в образовании. Однако неравенства в современной России, по мнению россиян, основаны не на этом – путь к успеху в их глазах лежит обычно через связи и везение.
26 Таким образом, ключевыми проблемами, связанными с распределением неравенств в российском обществе, выступают: 1) колоссальный и все усиливающийся отрыв “верхушкиˮ общества от основной его части; 2) сокращение численности высокодоходных слоев общества в составе его массовых слоев, что влечет за собой сокращение возможностей восходящей социальной мобильности; 3) нарастание в массовых слоях российского общества уравнительности; 4) постепенное исчезновение в общественном сознании “туннельного эффектаˮ, который ранее отчасти смягчал восприятие избыточных и нелегитимных по своим основаниям неравенств социально-экономического характера. Все это говорит о необходимости пересмотра приоритетов социальной политики, который уже отстал от времени возникновения объективной потребности в нем примерно на 10 лет.
27 Сокращение возможностей населения решать свои проблемы собственными силами
28 Серьезным новым вызовом системного характера для социальной политики российского государства стало и постепенное ослабление действия механизмов, традиционно игравших у нас компенсирующую, “подстраховывающуюˮ роль в отношении “пробуксовывающихˮ или вообще отсутствующих механизмов социальной политики. Я имею в виду прежде всего ресурс социальных сетей, включая межсемейные финансовые трансферты, а также такой ресурс, как подсобное хозяйство.
29 Если говорить о социальных сетях, то сейчас пользоваться этим ресурсом могут уже менее половины (49,3%) населения страны. Причем если иметь в виду только финансовую помощь, то в массовых слоях обратиться за ней к своему окружению, даже в форме возвратных ее видов, могут менее трети россиян (см. рис. 3). Если же речь идет о тех, для кого помощь, получаемая от их социальных сетей, включая родственников, достаточно велика, чтобы ее можно было рассматривать как один из основных источников доходов домохозяйства, то в данную группу входит лишь каждый десятый россиянин. При этом в высокодоходных слоях населения (то есть у тех, среднедушевой ежемесячный доход в домохозяйствах которых составляет более 2 медиан доходного распределения) соответствующий показатель превышает 70%. В низкодоходных же слоях (с доходами не более 0,75 медиан) и в медианной группе (с доходами от 0,75 до 1,25 медиан) он составляет лишь 40,1% и 44,6%, соответственно. Учитывая ограниченность социального ресурса представителей низкодоходных слоев как по числу возможных видов поддержки, так и по ее характеру, можно утверждать, что в кругах наиболее уязвимых групп населения воспользоваться хоть каким-то из ключевых видов помощи со стороны своего окружения может меньшинство11, причем реже всего социальным ресурсом обладают пенсионеры (30,5%).
11. Средний класс примыкает в этом отношении к высокодоходным представителям массовых слоев – потенциальный ресурс помощи от своих сетей имеют среди его представителей свыше 60%, то есть безусловное большинство, что нехарактерно для основной массы россиян.
30

Рис. 3. Ресурс социальных сетей россиян – доля считающих, что может получить соответствующую помощь от своих знакомых и родственников (2018 г., в %).

31 Для социальной политики государства важно также учитывать, что ресурс сетей, по крайней мере в отношении наиболее значимых сторон повседневной жизни, исчезает у россиян довольно быстро. Так, всего 10 лет назад (в 2008 г.) он отсутствовал лишь менее чем у трети россиян (32,3%12), а ныне таковых уже половина. Причем наличие ресурса сетей сократилось за этот период по всем направлениям, особенно это касается получения качественных медицинских услуг (с 25,1% в 2008 г. до 12,8% в 2018 г.), помощи в устройстве на хорошую работу (с 17,6% до 8,4%), продвижения по карьерной лестнице (с 4,5% до 2,3%). Как видим, по всем направлениям сокращение имеющих соответствующий ресурс сетей было фактически двукратным. Особенно быстрыми темпами оно шло в наиболее уязвимых группах населения, в том числе у низкодоходных россиян. Конечно, отчасти на этом сказалось общее ухудшение ситуации в стране в соответствующих областях – завершение в 2006–2007 гг. структурной перестройки российской экономики и изменение взаимоотношений работников и работодателей, реформы здравоохранения и общее снижение доступности медицинских услуг и т.д. Однако нельзя не видеть и того, что либерализация нормативно-ценностных систем российского общества довольно быстро ведет к прагматизации поведенческих практик населения, что означает сокращение ресурса социальной поддержки у всех, кто не могут ничего предложить контрагентам по сетям. Не случайно даже на уровне деклараций лишь около половины населения страны (54,0%) считают, что “надо проявлять гуманность, и те, кто материально преуспели, должны помогать и заботиться о тех, кто не преуспелиˮ, а в среднем классе и высокодоходных слоях таковых менее половины.
12. Данные исследования Института социологии РАН “Малообеспеченные в современной Россииˮ, проведенного в марте 2008 г. по общероссийской репрезентативной выборке (N=1750 человек).
32 Второй ресурс, традиционно помогавший россиянам пережить сложные времена – подсобное хозяйство. Однако и с ним ситуация по отношению не только к 1990-м гг., но и ко времени кризиса 2008–2009 гг. существенно изменилась. Подсобное хозяйство (включая продукцию с дач и приусадебных участков) входит, по самооценкам населения, в число основных источников доходов лишь у 13,3% домохозяйств страны. В 2008 г. таких домохозяйств было 16,4%. С одной стороны, казалось бы, сокращение данного показателя на 3,1% за 10 лет не очень велико. Однако, с другой стороны, это сокращение почти на 20% в относительном выражении всего за 10 лет. Кроме того, в селах, для жителей которых именно данный тип источников доходов особенно важен и где относительно низкий размер денежных доходов традиционно отчасти компенсировался натуральными поступлениями от подсобного хозяйства, данная тенденция проявляется в такой же степени, что и среди жителей иных типов поселений.
33 Конечно, сами по себе “огородыˮ есть у несколько бóльшего числа жителей всех типов поселений. Однако они, как правило, невелики и малоэффективны в экономическом отношении, поэтому являются скорее формой развлечения, чем сколько-то серьезным подспорьем для российских домохозяйств. Кроме того, доля домохозяйств, чьи члены имели бы в собственности землю, которая в отличие от дачи или садового участка должна выступать безусловным дополнительным ресурсом для получения натурального или денежного дохода, за последние 10 лет тоже сократилась. Сейчас имеют землю в размере от 1 га и больше лишь 5,5% населения, в том числе в сельской местности – 13,4%. Это в разы меньше, чем было в 2008 г. (см. рис. 4), и говорит о массовом обезземеливании селян. Одновременно значительно выросла площадь таких земельных угодий. Если в 2008 г. она составляла, по самооценкам их владельцев, в среднем 2,2 га, то в 2018 г. достигла уже 6,6 га, а в сельской местности – 7,6 га. Резко (в 10 раз) выросли и медианные показатели размеров имеющихся земельных участков.
34 Это означает, что применительно к собственности на землю в российских селах речь сейчас идет не столько о приусадебных участках рядовых сельских жителей или их земельных паях, сколько о фермерских хозяйствах, для которых получаемая продукция – не подспорье в самообеспечении продуктами питания, а товарное производство как основной вид производственной деятельности. В целом же типичные для сел виды занятости в подсобном хозяйстве уходят в прошлое. Об этом же говорит и уменьшение доли тех, кто держат скот, а также сокращение доли сельских жителей, называющих продукцию от своего подсобного хозяйства в числе основных источников доходов своей семьи (см. рис. 4). “Раскрестьяниваниеˮ селян – при всех его плюсах с точки зрения сокращения различий между городским и сельским образом жизни – означает все большее сокращение “запаса прочностиˮ сельских жителей. Отчасти, хотя и в меньшей степени, сокращение роли подсобного хозяйства как адаптационного механизма касается и горожан.
35

Рис. 4. Наличие в собственности у населения земли и роль продукции с садово-огородных участков в составе доходов сельских жителей (2008–2018 гг., в %) .

36 Еще один важный фактор, влияющий на сокращение “запаса прочностиˮ россиян, – их растущая закредитованность и в целом высокая доля тех, кто имеют разного рода долги. Так, весной 2018 г. различные виды задолженностей были у 41,8% населения. В высокодоходных слоях эта доля минимальна (32,1%), а максимальна – в низкодоходных (48,5%). Однако закредитованность негативно сказывается не только на уязвимых группах населения, но и на среднем классе – в группе с доходами от 1,25 до 2 медиан доходного распределения имели в тот момент разного рода долги и кредиты 43,7%. Это даже больше, чем в группе с доходами от 0,75 до 1,25 медиан (37,3%). Основная форма долговой нагрузки среднего класса – кредиты в банках (35,0%, то есть почти четыре пятых всех имеющих задолженности представителей среднего класса)14, все еще остающиеся в нашей стране очень дорогими в их обслуживании. В уязвимых же группах населения наряду с банковскими кредитами (35,8%) заметно выше средней также распространенность долговой нагрузки в виде накопившихся мелких долгов и многомесячной задолженности по квартплате.
14. При 27,0% в медианной группе и 24,4% в высокодоходных слоях.
37 Заключая рассмотрение новых вызовов системного характера, с которыми сталкивается сегодня социальная политика российского государства, отмечу, что дальнейшее успешное и устойчивое развитие России требует адекватного ответа не только на те вызовы, о которых шла речь выше, но и на многие другие вызовы системного характера, с которыми столкнулась сегодня наша страна. В их числе проблема организации эффективного взаимодействия различных субъектов социальной политики, включая государство, работодателей, третий сектор, домохозяйства и т.д. Нельзя забывать и такие факторы, как нарастающая аномия и агрессивность россиян и многое другое.
38 Новые вызовы, встающие сейчас перед социальной политикой российского государства, сложны, разнообразны и нетривиальны. Особенно сложными в плане поиска адекватных ответов на них являются вызовы системного характера. Основная проблема здесь заключается в том, что они требуют непростых и системных управленческих решений, выходящих далеко за рамки собственно социальной политики в традиционном для России ее понимании. Более того, поскольку они новы, то пока даже в экспертном сообществе отсутствует не только понимание того, как следует отвечать на эти вызовы, но и отчетливое осознание их полной картины. Даже потребность в управлении социальным развитием общества, хотя и начинает все больше ощущаться и экспертным сообществом, и властью, но как самостоятельная задача еще не артикулируется.
39 Если же говорить о сокращении неравенств, то эта задача руководством страны уже ставится, однако не в полной мере осознаются ее острота, масштаб и роль в жизни россиян, а также ее последствия в условиях резкого ухудшения работы “социальных лифтовˮ. Кроме того, внимание в этом контексте обычно сосредоточивается только на проблеме бедности и из поля зрения обычно упускаются проблемы нарастания уравнительности в массовых слоях населения в целом, сокращения численности высокодоходных слоев, усугубление не только монетарных неравенств, но и неравенств немонетарного характера, все большей поляризации верхнего дециля, исчезновения “туннельного эффектаˮ и т.д. Самое же главное – и в элитах, и даже в обществе отсутствуют как понимание необходимости формирования нового общественного договора между обществом и властью, так и роли социальной политики в его реализации.
40 Неадекватность поведения государства в сфере социального управления особенно опасна в условиях делегимизации власти из-за все большего разрыва между вектором реформирования страны и характерными для национальной культуры представлениями о справедливости, базовыми нормами и ценностями. Опасность неадекватности государственной политики реальным вызовам связана не только с политическими, но и с экономическими ее последствиями, поскольку два ключевых механизма (социальные сети и подсобное хозяйство), традиционно “подстраховывавшиеˮ население при ухудшении его экономического положения, постепенно все меньше справляются со своей задачей. Это касается как представителей среднего класса, так и, особенно, уязвимых слоев населения. В подобных условиях государство должно определить для себя основной смысл социальной политики в современном российском обществе, выделить ее приоритеты и, в соответствии с этим, сосредоточить усилия на тех вызовах (как старых, так и новых), которые будут определены им как наиболее важные.

Библиография

1. Бедность и бедные в современной России (2014) / Под ред. М.К. Горшкова, Н.Е. Тихоновой. М.: Весь мир.

2. Горшков М.К., Петухов В.В., Тихонова Н.Е., Чепуренко А.Ю. (1996) Массовое сознание россиян в период общественной трансформации: реальность против мифов // Мир России. № 2. С. 75–117.

3. “Идеальное общество? в мечтах людей в России и в Китае (2016) / Отв. ред. М.К. Горшков, Н.Е. Тихонова, П.М. Козырева, Ли Пей Линь. М.: Новый хронограф.

4. Мареева С.В. (2015) Справедливость и неравенство в общественном сознании россиян // Journal of Institutional Studies. № 2. С. 109–119.

5. Мареева С.В., Слободенюк Е.Д. (2018) Неравенство в России в международном контексте: доходы, богатство, возможности // Вестник общественного мнения. Данные. Анализ. Дискуссии. № 1–2. С. 30–46.

6. Модель доходной стратификации российского общества: динамика, факторы, межстрановые сравнения (2018) / Под ред. Н.Е. Тихоновой. М.: Нестор-История.

7. Нуреев Р.М., Латов Ю.В. (2011) Когда и почему разошлись пути развития России и Западной Европы (подход с позиции институциональной экономической истории) // Мир России. № 4. С. 24–67.

8. Обзор социальной политики в России. Начало 2000-х (2007) / Под ред. Т.М. Малеевой. М.: НИСП.

9. Плискевич Н.М. (2006) “Власть–собственность? в современной России: происхождение и перспективы мутации // Мир России. № 3. С. 62–113.

10. Российская повседневность в условиях кризиса (2009) / Под ред. М.К. Горшкова, Р. Крумма, Н.Е. Тихоновой. М.: Альфа-М.

11. Социальный либерализм (2016) / Под ред. А.Я. Рубинштейна, Н.М. Плискевич. СПб.: Алетейя.

12. Тихонова Н.Е. (2018а) Динамика социально-экономического положения массовых слоев населения России: 2003–2018 гг. // Социологическая наука и социальная практика. № 3. С. 7–25.

13. Тихонова Н.Е. (2013) Динамика социокультурной модернизации в России // Социологическая наука и социальная практика. № 1. С. 24–34.

14. Тихонова Н.Е. (2018b) Модель субъективной стратификации российского общества и ее динамика // Вестник общественного мнения. Данные. Анализ. Дискуссии. № 1–2. С. 17–29.

15. Шкаратан О.И. (2009) Становление постсоветского неоэтакратизма // Общественные науки и современность. № 1. С. 5–22.

16. Шкаратан О.И., Тихонова Н.Е. (2003) Социальная политика: есть ли альтернатива / Государственная социальная политика и стратегии выживания домохозяйств. Под ред. О.И. Шкаратана. М.: ГУ ВШЭ.

17. Hirschman A., Rothschild M. (1973) The changing tolerance for income inequality in the course of economic development // Quarterly Journal of Economics. Vol. 87. Pр. 544–566.

18. Novokmet F., Piketty T, Zucman G. (2017) From Soviets to Oligarchs: Inequality and Property in Russia, 1905–2016 // NBER Working Paper Series. Working Paper 23712. National Bureau of economic research. Cambridge. August.

19. Social Policy (2012) Ed. by J. Baldock, N. Manning, S. Vickerstaff, L. Mitton. Oxford; New York: Oxford Univ. Press.

20. World Bank. (2006) Equality and Development: World Development Report. New York: The World Bank and Oxford Univ. Press.